Нет того, кто разделит хлеб,
                кто распашет бурьян, который растет
                на губах мертвецов, кто парус покоя
                натянет, кто раны слонов оплачет.
                Вместо него - миллион кузнецов
                цепи куют неродившимся детям.
                Вместо него - миллион столяров
                гробы неизвестным строгают.
                Вместо него - миллион горемык
                рубаху рвут в ожидании пули.
......

Так обстоит дело с тифом: в смутных, бредовых сновидениях, в жару и забытьи больной ясно слышит призывный голос жизни. Уверенный и свежий, этот голос доносится до него, когда он уже далеко ушел по неведомым, раскаленным дорогам, ведущим в тень, в мир и прохладу. Встрепенувшись, человек прислушивается к этому звонкому, светлому, чуть насмешливому призыву повернуть вспять, который донесся до него из дальних, уже почти позабытых краев.
И если он устыдится своего малодушия, если в нем шевельнутся сознание долга, отвага, если в нем вновь пробудятся энергия, радость, любовь, приверженность к глумливой, пестрой и жестокой сутолоке, которую он на время оставил, то, как бы далеко его ни завела раскаленная тропа, он повернет назад и будет жить.
Но если голос жизни, до него донесшийся, заставит его содрогнуться от страха и отвращения, если в ответ на этот веселый, вызывающий окрик он только покачает головой и отмахнется, устремившись вперед по пути, ему открывшемуся, тогда - это ясно каждому - он умрет.

  В этом месте на пластинке, наверно, царапина, потому что раздается странный шум. И сердце сжимается -- ведь это легкое покашливание иглы на пластинке никак не затронуло мелодии. Она так далеко -- так далеко за пределами. И это мне тоже понятно: пластинка в царапинах, запись стирается, певица, быть может, умерла, я сейчас уйду, сяду в свой поезд. Но за пределами того, что существует, что переходит от одного сегодня в другое, не имея прошлого, не имея будущего, за пределами звуков, которые со дня на день искажаются, вылущиваются и тянутся к смерти, мелодия остается прежней, молодой и крепкой, словно беспощадный свидетель.
Голос умолк. Пластинка еще немного пошуршала, потом остановилась.

    
  Спокойствие.   Паук  высосал  маленькую,  в  белом  пушку, бабочку и трех комнатных мух,  --  но еще не совсем насытился и посматривал  на  дверь.   Спокойствие.

 Нам достались лишь одни досуги
Да кутеж в пространствах бытия,
Только легковерные подруги
И совсем неверные друзья.

Притворяясь, что обман не вечен,
Мы наивно вдруг удивлены,
Что на вид такой приветный вечер
В дар принес мучительные сны.

       И тогда я прихожу в ярость и начинаю кричать приблизительно так:
     -- Слушайте, мне это осточертело! Я хочу видеть все особенности страны, всю ее жизнь, всех ее обитателей, вплоть до самых "презренных" как вы любите выражаться цветных людях, которые, конечно, не  могут да и не смеют ездить в первых классах. Но всякий раз, как я хочу  сесть  в третий класс, начинается борьба с  кассиром! Я твердо и ясно требую третий класс,  однако,  пользуясь созвучием  слов, меня  всякий раз перебивают, дурачат:  "Вы  хотите сказать, первый  класс?" Я кричу да  нет,  третий! Но мне  все-таки  выкидывают билет первого класса. Я швыряю его назад -- и тогда кассир вне себя от негодования и удивления, что белый  человек одержим  низким  и  безумным желанием сидеть рядом  с  цветным, начинает тоже  кричать, пугает меня насекомыми, которых я могу набраться от  цветных, главное  же, наставляет меня  в том,  что никто, решительно никто из белых не ездит  в  третьем классе,  что  это не принято, неприлично, возмутительно!
     И я твердо заключаю:  -- Одним словом, извольте сию же минуту дать мне то, что я требую!
     В конце концов кассир сдается: пораженный моей яростью, он на мгновение каменеет и вдруг решительно швыряет мне билет третьего класса.
     Торжествуя,  водворяюсь   я  в  вагоне  и  жду  спутников,  этих  самых "презренных" цветных. Но  что за черт --  их нет и нет!  По  платформе, мимо моего купе, несется непрерывный сухой шорох босых бегущих ног.
     Но почему же несется он все мимо, все дальше куда-то?  А, понимаю: это их пугает мой шлем, белый шлем белого человека! И я снимаю шлем, прижимаюсь в угол, снова жду -- снова напрасно.
     -- Теперь-то почему же никого нет? -- думаю я. -- Ведь  теперь они меня не видят?
     И я вскакиваю с места, высовываюсь в окно, чтобы понять, в чем дело, -- и  дело объясняется тотчас же  и очень  просто: на моем купе крупно написано мелом, что оно  --  занято! Едва я успел  войти в него, как на нем написали: занято!  Настоял, мол, на  своем,  вырвал билет третьего  класса, так вот же тебе -- сиди, идиот.
     И несется, несется поезд в бездне ослепительного зноя, льющегося с неба на  эту  радостную,  райскую землю,  и  четко отдается  татаканье  колес  от цветущих лесных дебрей, без конца летящих назад, мимо окон.
     --  Курумба-а!  --  горестно  и  звонко  кричат на остановках  продавцы кокосовых орехов под сухой шорох босых ног, бегущих мимо моего купе.
     И на  одной из следующих остановок,  я, как  вор, перебегаю в четвертый класс, в вагон, набитый сидящими  и стоящими, черными и шоколадными  телами, которые только по бедрам повязаны мокрыми от пота тряпицами.